aleks_melnikov (aleks_melnikov) wrote,
aleks_melnikov
aleks_melnikov

Categories:

Война 1812 года 100 лет спустя

Размещаемая ниже статья русского историка Алексея Карповича Дживелегова была опубликована 100 лет назад – в московской либеральной газете «Русские Ведомости». Для меня эта статья интересна идущим в разрез с общепринятым мнением подходом, основанным на изучении исторических источников.

***

«Народная война» в 1812 году

(стр.2) Внимательное изучение событий 1812 года разрушило очень многие из прежних представлений о характере войны, о смысле и значении отдельных её эпизодов, о роли различных общественных классов в тяжёлое наполеоновское полугодие. Но многие из укоренившихся взглядов продолжают держаться и до сих пор, хотя появление огромного количества новых мемуаров участников похода во многих отношениях проливает новый свет на факты 1812 года.

Один из наиболее интересных и наиболее важных вопросов, требующих, как нам кажется, пересмотра, это – вопрос о так называемой «народной войне». Обычное представление заключается в том, что крестьянство принимало самое деятельное участие в войне, обнаруживало большое ожесточение против французов и в большей мере содействовало разгрому наполеоновской армии. Пишущий эти строки всецело разделял это обычное представление до знакомства с появившимися в течение последнего года, а отчасти и более ранними, мемуарами участников войны 1812 года. Мемуары коренным образом поколебали это представление. На газетных столбцах, конечно, трудно исчерпать все факты, заставляющие отказываться от прежней точки зрения. Эти строки имеют целью лишь поднять вопрос и наметить основные линии более правильного его решения.

Итак, представление о «народной войне» складывается из трёх элементов: крестьяне принимали очень деятельное участие в войне; они обнаруживали большое ожесточение против французов; они сильно содействовали разгрому неприятеля. Рассмотрим отдельно каждый из этих элементов.

Участие русских крестьян в войне могло начаться только после занятия Смоленска. Раньше великой армии приходилось иметь дело почти исключительно с польским, литовским и еврейским населением, которое относилось к ней очень радушно (1). После Смоленска, особенно после Бородина, начинается вербовка крестьян в партизанские отряды. Но до Москвы крестьяне по своей инициативе не ополчались против «супостата»: по деревне ходили смутные слухи о воле и разговоры, что воля придёт от французов. Практический мужичок, сколько можно судить по крайне скудным сведениям, не очень доверял этим слухам, но держался на всякий случай выжидательно (2). И до занятия Москвы о добровольном участии крестьян в действиях против французов мы слышим очень мало. Московский пожар и его последствия вывели крестьян из их пассивного положения. Особенно подействовали на них набеги французской лёгкой конницы, которая всё дальше и дальше забиралась в подмосковные районы в поисках за фуражом и провиантом. Посещаемые французами деревни, несомненно, подвергались насилиям, несмотря на строгие приказы, и крестьянам не оставалось ничего другого, как организовывать самозащиту. Но даже при этих условиях отношения французов и русских крестьян в окрестностях Москвы были настолько приличны, что начинал уже завязываться правильный обмен между деревней и великой армией, что сидевший в Красной Пахре Ростопчин стал бояться, как бы население не свыклось с пришельцами окончательно (письма к Александру, «Р. Арх.» 1832, кн. 8). Образовавшиеся отряды добровольцев, - их было очень немного, и среди них только один, отряд Курина, да и то по очень щедрому исчислению, насчитывал 5, 800 чел., - имели в виду исключительно самооборону. Едва ли можно заподозрить свидетельство генерала А.П.Ермолова, который говорит: «Если бы вместо зверства, злодейств и насилий неприятель употребил кроткое с поселянами обращение и к тому ещё не пожалел денег, то армия не только не подверглась бы бедствиям ужаснейшего голода, но и вооружение жителей или совсем не имело бы места, или было бы не столь общее и не столь пагубное». К этому нужно прибавить, что даже при несомненной наличности насилий вооружение всё-таки не было ни «столь общее», ни «столь пагубное». Оно всё-таки почти ограничивалось территориально окрестностями Москвы, а хронологически – временем московского сидения Наполеона. Во время отступления мы не слышим от мемуаристов упоминания о том, что крестьянские партии нападают хотя бы на отсталых или что они помогают войскам. Такого факта нельзя было бы проглядеть. Мемуары о войне в Испании только и говорят, что о народных партиях, которые на свой риск и страх, по своей инициативе ведут неустанную ожесточённую войну против французов.

Участники русского похода говорят исключительно о казаках как об элементе, вносящем беспокойство и панику среди отсталых и дезорганизованных частей армии. Это умолчание можно объяснить только тем, что крестьяне действительно не принимали участия в «истреблении» отступающего врага.

Столь же мало обоснованы и обычные представления о большом ожесточении против французов. Вернее, ожесточение было, но не квалифицированное, какое хотела создать патриотическая легенда. Здесь мы опять-таки можем сослаться на человека, способного скорее уклониться от истины именно в сторону патриотизма, - Рунича. «Патриотизм тут был не при чём, - говорит он. – Русский человек защищал не свои политические права. Он воевал для того, чтобы истребить хищных зверей, пришедших пожрать его овец и кур, опустошить его поля и житницы». «Не за свои политические права!» Ещё бы! А раз русский крестьянин защищал своё достояние, своих овец и кур, свои поля и житницы, то, значит, и ожесточение было только там, где на него нападали, т.е. больше всего под Москвой. Что у русского мужика не было никакой патриотической ненависти, видно из того, как крестьяне относились к французам во время отступления.

Юный офицер, капитан Комб, в поисках за пищей далеко отошёл от дороги (это было ещё до Смоленска). Он углубился с двумя-тремя товарищами в лес и попал в деревню. Первая же попавшаяся баба приютила, обогрела, накормила всю компанию и укрыла её от казаков. Целыми и невредимыми присоединились они потом к армии.

Во время знаменитого флангового движения Нея после Красного его отряд привёл к броду, т.е. к спасению, тоже русский мужичок, и не подумавший разыгрывать Сусанина, а из целой деревни, наблюдавшей за переправой, никому в голову не пришло искать рыскавших кругом казаков.

Один из оставленных в Вильно, врач Руа, должен был идти с партией по жесточайшему морозу вглубь России. Офицер уверял его, что он не решается останавливаться в деревнях: население, по его словам, так ненавидело французов, что передушило бы всех несмотря на присутствие конвоя. А вот что происходило на самом деле: «По мере того как мы подвигались внутрь страны и оказались в Великороссии, мы стали замечать гораздо больше сердечной мягкости к себе со стороны местных крестьян. Те из них, которые приближались к нашим бивакам, высказывали нам часто сочувствие, а иногда даже проявляли своё распоряжение и более реально. Женщины в особенности были жалостливы: простые крестьянки приносили нам своё платье, доставляли нам пищу и даже водку». Были, конечно, случаи зверских расправ: сжигания живьём, утопления в прорубях, зарывания живыми в яму, но в большинстве засвидетельствованных случаев этого рода режиссёрами свирепств едва ли не являются партизаны и казаки. К тому же разве не старались люди ростопчинского облика распространять среди крестьян слухи о французах, способные пробудить и разжечь ненависть в тёмной массе? Нужно удивляться не тому, что факты этого рода были, а тому, что их было так мало.

После всего сказанного вопрос о стратегическом значении народных выступлений против французов решается, нам кажется, легко. Ведь даже в Испании, где партизанская народная война приняла большие размеры, её роль была невелика. Первый удар французам был нанесён регулярными войсками Кастаньоса под Байленом, а окончательно побеждены были они регулярными войсками Веллингтона. В России великая армия, которая, следуя разорённой дорогой, пришла сильно расстроенной в Смоленск, была сокрушена двумя правильными сражениями: под Красным, где была разбита московская армия, и под Березиной, где были окончательно дезорганизованы мало пострадавшие раньше и сравнительно свежие корпуса Удино, Сен-Сира и Виктора. То и другое было делом регулярных войск. Тут даже роль партизанов была невелика. Значение же народной войны в собственном смысле было ничтожно. Под Москвой и, быть может, ещё где-нибудь в уездах Смоленской губернии «народная война» разбила несколько фуражировок, разгромила два-три конвоя, перехватила две-три эстафеты, перебила сотню-другую отсталых. Вот и всё.

Народная война, настоящая, в полном смысле этого слова, была в Пруссии в (стр.3) 1813 г., - та народная война, про которую пел Теодор Кернер: Das Volk steht auf, Der Sturm bricht los

У нас её не было. Не было народа под оружием, поднятого разгоревшимся внезапно патриотическим огнём, не было этой сокрушающей бури народного порыва, который кристаллизовался в боевые единицы: в батальоны и полки, в бригады и дивизии. Ибо даже русское ополчение было составлено не из волонтёров, по доброй воле несущих свою кровь родине как свободный дар. Оно состояло из крепостных, наряженных помещиком насильно из тех, кто похуже, оценённых на звонкую монету по очень высокому тарифу. Современники свидетельствуют, что при отправке ополченцев происходили «раздирательные сцены». Когда эти мужички становились под ружьё, попадали в огонь, - в них просыпались все лучшие качества русского крестьянина: стойкость, непоколебимое мужество, умение безропотно умирать и верность присяге – всё то, что делало из него великолепного солдата, «достойного побеждать». Но из всего этого не складывалась «народная война».

Нашествие было толчком для народного сознания, погружённого в в беспросветный мрак. Командующие классы с одной стороны, правительство – с другой в первый раз почувствовали, что им нужна поддержка народа, и подошли к мужику с человеческим словом, заткнув за пояс традиционную плётку. Но народ не сразу приспособился к новому положению. Повторилось тоже, что было в Пруссии в 1806 и 1807 гг. Народ в массе спокойно и равнодушно смотрел на то, как неприятель бил правительственные войска. Он не связывал себя с тем правительством, которое отдало его во власть вотчинного деспотизма и благодушно закрывало глаза на все прелести помещичьего самовластия. Зато правящие круги не оставляли его в покое теперь. Когда в пределах страны был могущественный враг, крестьянам давали понять, - хотя и в тёмных выражениях, хотя и не в откровенных заявлениях, - что если он поможет справиться с этим врагом, то получит награждение. Волшебное слово «воля» носилось по деревням, пущенное с лицемерными, своекорыстными целями. Всё зависело от исхода войны для прусского крестьянина, война 1806-1807 года началась Иеной и кончилась Фридляндом. Война 1812 года кончилась Березиной и Вильно. Так как в России война кончилась благополучно и страхи прошли, то уже не приходилось во имя интересов государства жертвовать интересами отдельных социальных групп.

Наполеон был побеждён не «народной» войной. Но правящие круги были уверены, что народные усилия сделали если не главное дело, то во всяком случае оказали самую существенную услугу. Недаром они так прославляли «народную» войну. И, будучи в этом уверены, они отказывались вознаградить народ тем, что было для него единственно ценным. Его обильно угощали слащавыми обращениями шишковского сочинения и сулили ему обильные награды на том свете. На этом свете пока что человеческие слова были забыты, а плётка была вынута из-за пояса и весело пощёлкивала в привычных к ней помещичьих руках.

Различие народных настроений в Пруссии 1813 года и в России 1812 г. объясняется тем, что в Пруссии между 1807 и 1813 годами легла полоса реформ Штейна и Гарденберга, которые разрушили самые тяжёлые стороны феодально-крепостного уклада и положили основы новому социальному строю. За эти новые социальные основы и бился народ в Пруссии.

(1) Евреи лишь в период отступления стали обнаруживать решительную враждебность.

(2) Исчерпывающую сводку сведений о настроении крестьян в 1812 г. дал В.И.Семевский в т.V издания «Отечественная война и русское общество».

(3) Из других мест крестьянских вооружений может быть названа только часть Смоленской губернии, особенно Сычёвский уезд, район действий Четвертакова и старостихи Василисы.

А. Дживелегов, «Русские Ведомости», 31 августа 1912 года, № 201, с.2-3


Василий Васильевич Верещагин. Наполеон на Бородинских высотах (1897).
Tags: 1812 год, дживелегов, история
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 5 comments